Эротическое бельё. Эротическая фантазия

Понедельник, 19 октября 2015 19:03
Оцените материал
(2 голосов)
Автор  Алексей Антонов

Печальное это зрелище — разглядывать собственное отражение в зеркале. Особенно по утрам. Особенно зимой. Особенно во второй половине жизни. И чем дальше — тем оно печальнее. Ну откудова, скажем, взялись эти мешки и не только под, но и над глазами? С каких это таких пор так отвис этот третий уже подбородок? Отчего по-куриному скукожилась шейная кожа? Когда это успели избороздить мой высокий чистый лоб эти глубокие горизонтальные и даже вертикальные морщины? А глаза, это зеркало, что называется, души? Что с ними? Чем это они таким подернулись мутным? И что это там сплошь и рядом за склеротические пурпурные прожилки в белках?

Это я уже не говорю об обвислых собачьих брылях щек, о наседающей седине, о видимой только на фотографиях, но реально прогрессирующей плеши. Но жить-то надо. И я живу. Продолжаю. Продолжаю разлагаться, преобразовываться в гумус. Но — медленно. Но — постепенно. Замедленно. Потому что я пью водку, но тут же и пью йогурт «Активиа» с добавкой чернослива, потому что хожу в бордель, но и в бассейн. Потому что думаю о срамном, но и о высоком.
А еще я ведь свободен и волен. То есть могу себе позволить нигде не работать и напиваться всласть, когда и сколько только захочется. Или — не напиваться враз. Потому что я — «наследник всех своих родных». То есть у меня померли-поперемерли четыре любимые бездетные тетки и оставили мне в наследство свои квартиры. А я их сдаю. А сам ючусь. Зато как широко ючусь! Однако я и работаю. Но чисто для тонуса. Учу на курсах корректоров расставлять запятые. Сижу бубню по вечерам в пропахшей манной кашей школе. По вторникам и четвергам. Аж два раза в неделю. «Возьмите, — говорю этим серым мышам, — спичечный коробок и отмеряйте. А где закончится — ставьте знак препинания». Это я так с ними шучу. Но они, мыши, все же понимают, что шучу. И льстиво хором хихикают. Хотя я их не различаю.
А после них я с чувством исполненного долга иду в близлежащую чебуречную, съедаю там два чебурека с бараниной и выпиваю 300 граммов (не грамм, заметьте, а именно граммов) самой простой водки. А потом еду метрополитеном онанировать и спать. Седина, что называется, в бороду, а бес, как говорится, в ребро.

2

У меня очень неудачное, незадачливое, незадавшееся ФИО — Лев Николаевич Толстых. Тем более что я тощ. И не граф. Это папа-профессор мне так подкузьмил и подгадил. А я теперь всю жизнь терпи. Ходи, что ли, теперь в бороде и босым? Паши, что ли, почву? Занимайся, что ли, самокопанием? Да ни за что.
А жизни той уже почти 60 лет. Уже на закате. Уже три жены и два высших. Так сказать, за кормой. Но вот на склоне лет улыбнулось было и мне счастье. Встретилось существо, которое ни разу над именем моим не пошутило. Просто как бы снисходительно не обратило внимания. Встретилось в той же чебуречной. По ту сторону прилавка. Славная такая девочка, правда, на 30 лет меня моложе. И в два раза крупнее. Но и это ее вроде не смущает. И вот что меня смущает и восхищает — что ее вообще мало что смущает. Она, например, напрочь не знает таких слов, как «пенис», «фаллос», «вульва», «вагина», которыми в известных ситуациях шепотом пользуются и оперируют интеллигентные наши дамы. А она все вещи называет громко и их собственными именами. Она, например, называет гостиницы с почасовой оплатой старозаветным раскольническим словом «блудилища». Но и без иронии, и без подтекста. Просто по сути. И, когда мы туда приходим, быстро, безо всякого жеманства раздевается догола и ложится наизготовку. Она, например, делает все, что я ни захочу. А если я не захочу — смирно лежит рядом и молча. То есть она — практически идеал. И к тому же — для женщины молчалива.
А сошлись мы с ней очень просто. Я как-то несколько перебрал, то есть изрядно набрался, и, покупая пятую сотку, сказал ей из чистой балды и благотворительности, что мне нравятся вот такие вот крупные, вот такие вот антоновские яблочки и что если у нее вдруг возникнет потребность в желании, то я, мол, к ее полным и окончательным услугам. Вот так витиевато я тогда в тот раз выразился. А она необидно так улыбнулась и говорит: «Ваша сдача». То есть, по-моему и к счастью моему, не поняла. Или — недопоняла.
Но оказывается, все она поняла, потому что примерно через неделю спросила, а кем я работаю. А еще через неделю — женат ли. А вскоре говорит: «Я в полодиннадцатого освобожусь. Если хочешь — подожди у входа». И резко так окончательно сразу на «ты». Вот, собственно, и все.
Ах нет, не все. Еще меня временами смущало ее простое, как мычание, экономическое белое белье. Такое почти солдатское х/б. Но не б/у. Чистое всегда, конечно, благоухающее даже эконом таким стиральным порошком, но уж какое-то напрочь уныло-прозаическое. Огромные такие плотные всеобъемлющие трусы и безузорные пятого размера лифчики. Правда, это пустяк, потому что при ее темпах и видел-то я его какие-то доли секунды. Но — все равно. Все равно унывал. Но все же, все же, все же.

3

И вот я однажды закручинился, задумался: а как же нам с ней слегка поразнообразить этот наш тупой гостиничный физиотерапевтический секс? То есть не наш, а мой личный, скорее всего, секс. Ведь вдруг и она видит и эти мешки, и эти морщины, и эту невидимую мне плешь? И вдруг они ее как-то затормаживают. Замораживают. И тут не спасают уже ни шампанское, ни виски, ни острые куриные крылышки из окрестных фаст-фудов, от которых она в восторге. Вдруг, будь я моложе и глаже, она бы сама накидывалась на меня, как я сейчас на нее. Вдруг бы опрокидывала меня всякий раз навзничь, терзала бы меня жестко и целовала бы жадно взасос. Ну вдруг. Ну а вдруг.
А кто виноват? А сам. А что делать? А натурально надо ее чем-то развлечь и как-то отвлечь. Хотя бы от плеши. А чем? А как? Загадка. И, думаю, для начала и на пробу куплю-ка, подарю-ка ей какое-никакое эротическое белье. Только, конечно, не трусы и не лифчики — потому что зачем в нашем деле они и ей, и мне. А стал я обращать внимание на воздушные такие, как они номинируются у них, «ночные сорочки». И стал я типа присматриваться. Ну в подземных там переходах и лепящихся к метро палатках. И тут открылся мне новый мир. Дивный новый мир. Ну да, я начитан. Я все же из профессорской семьи. И мама искусствовед.
Так вот. Нижнее женское белье, оказывается, бывает чисто функциональным и чисто нефункционально эротическим (тоже по-своему, впрочем, еще как функциональным). И продается то и другое строго в разных местах. То есть если уж увидел где нечто добротное, плотное, длинное, долгополое, не в меру закрытое, хлопчатобумажное, с одиноким вялым одним только бантиком — то там уже другого и не ищи-свищи. И там почти всегда распродажи со значительной скидкой и очередь из серьезных неулыбчивых женщин, среди которых чувствуешь себя вставным искусственным зубом. Да и они из-под своих феерических раскатистых шляпок смотрят осуждающе, смотрят недобро.
Зато в иных других киосках шуршат, витают, пенятся, трепещут безвоздушные эти, тончайшие, легчайшие эти одеяния. Да нет, какие они там одеяния! Скорее — раздевания. Разоблачения. Вон у той пурпурной — вся тугая грудь в малозаметных, как бы несуществующих кружевах. А у этой, краткой и желто-черной, как «Билайн», такие ходячие и регулируемые бретельки, что или это все видать, или вон то. А та, белоснежная, девственная — так это просто уже откровенное блядство и полный несовершеннолетний разврат. А зеленая, луговая и как бы русалочья, вся так и играет разрезами. И в самых, причем, неожиданных местах. Ну просто напрочь разбегаются глаза и еще как болезненно разыгрывается воображение.
Но дорого. И не то чтобы я жадный, а я справедливый. Ведь те, эконом-класса, вялотекущие, — по 150, а эти — от 1250. То есть получается, что которые в этих ночью, ночами, почти на порядок ниже тех, которые в тех и, как правило, днем. А это спорно. Правда, те идут одним предметом, а к этим прилагаются еще в нагрузку и эротические же трусы. Но трусы — это уже отдельная тема и история. Несказанная. Поскольку они практически невидимы. Ну просто такие фантомы. Просто привидения и миражи. Просто идеи трусов. Ну да ладно, думаю, что трусы уж ради такой уж красы я как-нибудь финансово легко потяну. Подтяну. Да уж как-нибудь.

4

У меня в голове постепенно уже выстроилась из этого нижнего белья целая программа. Эдакий авантюрный сюжет. И для начала, для завязки и экспозиции, я приобрел набор «Лунная ночь» — темно-синюю, сумрачную, лишь издающую на грудях и в области паха некое холодное серебристое мерцание, короткую, чрезмерно декольтированную распашонку, а к ней и трусы ну буквально из трех ниток. Трусы я за ненадобностью сразу отмел, смял и сунул во внутренний карман куртки да и позабыл. Ведь не выбрасывать же. Ведь все же вещь. Небольшая, не сильная, но носильная вещь. А остальное все же оставил и приберег. Для как бы дела. Как бы для грядущей романтики. А продавщица этих невостребованных неудобоносимых трусов мне говорит: «Вам упаковать?» И грамотно упаковывает в тон известному изделию. А упаковывая, как бы между прочим добавляет: «Вы так тщательно выбирали. У вас хороший вкус». «Неужели, — говорю. — Вам нравится?» «А то, — отвечает она. — Я ей завидую». И со значением закатывает глаза глубоко вверх. И мы понимающе дружно смеемся.
И вот в урочный час мы приходим в наше блудилище, в наш премиум-номер, и она сходу начинает раздеваться. Снимать через голову свою посконную юбку. Но я твердо говорю: «Стоп». Я железно говорю: «Примерь» — и протягиваю ей, удивленной и обескураженной, серебристо-синий невесомый пакет. И она уходит в места общего нашего пользования — и исчезает. Ну просто пропадает пропадом. То есть и душ, и унитаз безмолвствуют. И тишина. А мне бы тоже в туалет. После улицы и пива. И тогда я, заинтригованный и обнаглев, заглядываю туда, в святая святых. А она там в глубоком молчании и в этой «Лунной ночи» вертится перед зеркалом. И так себе повертится, и эдак. А как только заметила меня — говорит: «Миленький!» И глаза, гляжу, увлажненные.
И сроду она, я понял, никого так не называла. Да и меня, впрочем, тоже никто. И тут увлек я ее властно на ложе. И состоялись у нас с ней там и «Болеро» Равеля, и «Полет валькирий». А под конец уже оплаченного времени — и мягкий Мусоргский. «Рассвет над Москва-рекою». Но только после «Рассвета.» я позвонил на ресепшн и докупил за 600 рублей еще час. Часок. На все «Времена года».
И вот так вот у нас с ней и покатилось. И катило достаточно долго. В красном она была Кармен, в голубеньком — пожилой Анной Керн, в бордовом — Незнакомкой, в фиолетовом — мечущейся между будуаром и молельней Анной Ахматовой, в черно-желтом — просто стервой Цветаевой. А однажды я для разнообразия принес грубую серую хлопчатую бумагу по 120 и вообще без бантиков — и она сделалась солдатской Юлией Друниной. Но она, святая простота, понятно, об этом даже смутно не догадывалась, что и к лучшему. А зато я, растленный, перечитал с ней всю мировую литературу, включая сюда музыку и живопись.
Но были, конечно, и «но». А куда же без них? Причем целых два «но». Первое — это «но я промахнулся с размером», и моя «Лунная ночь» обтягивает ее кустодиевский торс, как тот презерватив. Просто душит. Однако это в определенной степени плюс. И большой плюс. Складки там всякие сладкие. А второе — это что уже во второй раз она, поносив и покривлявшись, говорит: «Но пусть побудет у тебя». «Зачем же у меня? Зачем же оно мне-то?» — спрашиваю. А она, оказывается, боится, что родители, которые, оказывается, существуют, обнаружат и обвинят невесть в чем. Строгие такие взрослые и серьезные папа и мама лет на пять моложе меня.
Эротическое Так а там, может, и дети есть? Ну им вроде же положены уже по заслугам внуки? Ну если так — то ладно. И взял я тогда молоток, и понавбивал гвоздей, и развесил в своей ветхой лачужке этот радужный зимний сад — для услады глаза.

5

А потом она возьми вдруг и заболей. Ну так, приболей чем-то таким молодым, незначительным и в корне излечимым. Но она пусть себе болей, а я уже стал как-то по ней тосковать. Как-то бродить улицами. Мечтать. Говорить сам с собою вслух. Сочинять чуть ли не стихи, петь куда-то в пространство серенады. Какие-то делать глупости. Как-то даже опять мечтать. Словом, стало мне ее серь¬езно и сильно не хватать. Просто до судорог известно где. И сделался я дешевым таким позитивным, возвышенным романтиком. И как-то стал без нее неистово одинок. Просто окончательно и безвыходно одинок. А о ни о чем таком ведь и не договаривались. Такого ведь и в заводе никаком не было. Ну на, ну поболей. Но если так получилось. Если так стряслось. Но только проституток ведь кругом на каждом шагу море. Но только я ведь верен.
Но я-то все равно абсолютно неприкаян, но и все же и ем, и в чебуречную, следовательно, хожу. А там за прилавком, то есть на ее месте, стоит уже другая, поскольку моя, временно госпитализированная, пока где-то лежит полным пластом. А у меня, видимо, уже что-то типа рефлекса. На прилавок.
А эта, не замеченная вовремя калмычка, тоже, оказывается, заслуживает пристального внимания. Она миниатюрна, но крепко кочевнически сбита, как бы прижата к седлу. Она раскоса, но свежа и привлекательна. Она молода и упруга. А когда дает сдачу — то прямо в глубь ладони и еще чуть ее, морщинистую ладонь мою, поглаживает. И приятно. А волосатость на руках и, возможно, далее везде. А проглядывающий сквозь униформу ажурный малиновый лифчик. А это как? Но только я ведь честен и робок.
И вот однажды я полез при ней за карточкой по всем внутренним карманам, чтобы как-никак расплатиться. И достаю ей, к стыду своему, эти вместо денег нематериальные эти, стратосферические такие завалящие трусы, что из «Лунной ночи». А она говорит: «А что это у вас?» Ая говорю: «Трусы. Просто трусы женские». А она говорит: «Ой, как интересно». «Да трусы, — отвечаю. — Просто простые трусы. Что интересного?» «Нет, это не просто», — говорит по-правильному она. «Ну да, не просто», — отвечаю и я, — это очень не просто». «А зачем вы с собой их всегда носите?» — спрашивает. «А чтобы вам подарить», — находчиво так спьяну отвечаю. «Ну давайте, давайте», — нетерпеливо говорит она. «Ну на», — говорю я. И дарю. А сам думаю: «А почему бы и нет?» Но это при условии, что и карточку я, конечно, достал. И отвалил с нее сполна.
А потом — ну все ж уже известно: «Я в полодиннадцатого освобождаюсь». А я, представьте, знаю, во сколько вы освобождаетесь. Я, знаете ли, в этом вашем бизнесе-шмизнесе уже не такой и новичок. А до вашего полодиннадцатого смогу и попить водки, и заесть чебуреком. И вот привожу я ее в то еще блудилище, покупаю ключ, то-се. «А как тебя зовут, дочка?» — спрашиваю. «Мамлакат зовут меня. Зови меня Мамлакат», — эпически так отвечает. А в моей жизни была уже одна Мамлакат. В четвертом классе в третьей четверти. В диктанте. Мамлакат Нахангова, узбечка. Которая приспособилась вешать торбу на шею и собирать хлопок обеими двумя руками, из-за чего и стала Героем Социалистического Труда, из-за чего и попала в диктант.
«А меня Лев Николаевич Толстых», — говорю. «Очень приятно», — говорит. «И никаких то есть ассоциаций?» — спрашиваю. «Нет, — говорит, — моя не понимай. Здесь, — говорит, — все так культурно. Такое свежее постельное белье». «Ну тогда давай!» А она говорит: «А можно хоть примерить?» «Ну да, — говорю, — это ж теперь твое». И тут уж я честно, грубо с радостью сорвал с нее одежды и нагой ею в одних этих невидимых только трусах овладел.
Ну да ладно, дело уж прошлое. А только сокрушила она тогда меня своим этим чингисхановым напором. Опрокинула своими половецкими плясками. И в результате мы договорились на еще. На еще одно татаро-монгольское длительное иго. А в следующее «еще» я уже принес ей ясак, как бы дань из своей даром скопившейся слегка поношенной, запыленной коллекции. И вот нате вам — совершенно иные получились острые впечатления. Ведь уже если ту приходилось из этого белья просто вытаскивать, то эту приходилось в нем буквально искать. А это — большая эротическая разница. Ведь если та от белья приходила в исконную славянскую покорность, то эта становилась своенравной и ретивой. Ведь если та падала навзничь, то эта оседлывала меня. Ведь если та молчит и лишь максимум сквозь зубы скорбно стонет, то эта в процессе безустанно щебечет. И все про свой кишлак. То есть ночь и день. Свет и тьма. Небо и земля. Однако так и не известно, что лучше. А и все не хуже. Все — лучше. Все к лучшему.

6

А потом та выздоровела, порозовела, встала снова за прилавок. «Два чебурека, — весело в кухню кричит, — харчо и три салата». Но, смотрю, опять в своем исконном. В своих простых, как правда, под спецодеждою лифчиках.
И пошло оно у нас тогда параллельно. Хорошо пошло. Не пересекаясь. То есть у одной две смены, а потом у другой тоже две. То есть то два дня я варяг, а то два другие — неизвестно что. То червь, то Бог. Но однажды заболела или там, не знаю, уехала к внучке
Эротическое уже тетя Зульфия с кухни. И вот я прихожу как ни в чем не бывало и ничего не подозревая — а они там одновременно обе. И дружные такие. То есть одна за прилавком, а вторая мечет из кухни продукты питания. И первая говорит: «Здравствуйте, заказывайте», а вторая: «А я тут помогаю». И тут они переглядываются и, вижу, краснеют. Да и мне не по себе. Ведь все смешалось в доме Облонских. И я в смятении опрометью вышел, нанял Рамазана («Карету мне, карету!») — и был таков.

7
   
И все бы хорошо. И это ведь курьезная частная частность. Всего лишь случай. Но только стал я примерно с тех пор, с того времени время от времени замечать в них некую холодность, замкнутость, смущение и отстранение. «И в чем дело, — спрашиваю, — девчонки?» То есть спрашиваю, понятно, у каждой по отдельности. А они мнутся, низводят очи долу. А я напираю. А они — ну ни в какую. А я — жестче. «В чем, — кричу уже, — дело?» И они постепенно стали колоться. Ну шила-то ни в каком мешке не утаишь.
И они, одна едва полуприкрытая шелковыми полупрозрачными оранжевыми лоскутками, а другая — затерянная в цвете морской волны — обе куксятся.

8
   
И одна говорит: «Ты знаешь, я пока тяжело болела, тебя все время честно вспоминала». «Приятно», — говорю. «Да что же тут приятного!» — вскликивает и всхлипывает она. «Ну и дальше», — якобы спокойно говорю я. «А дальше — полный трындец», — чуть не плачет она. «И почему же это?» — спрашиваю. «И ты еще спрашиваешь!» — это она. «Недопонял», — говорю. «Да сам виноват!» — говорит. «Объясни», — прошу. «Ну я, — говорит, — надела твою "Лунную ночь" и лежу нараспашку в жару, в температуре. А тут папа принес чаек». «Ну и?» — спрашиваю. «Ну и», — отвечает. «О, — говорю, оживившись, — никак, инцест». «Да если бы! — говорит она. — Он же мне вотчим и на десять лет моложе мамочки». «Ну и как?» — спрашиваю. «Фантастиш-ш-ш! — отвечает. — Только вот мамочку жалко». И готовится уже подробно рассказать и даже, возможно, и показать, что там у них и как. И вот тут я, каюсь, ударил ее прямо в нос как бы от лица всей нашей поруганной и растоптанной возрастной категории. Но не сломал. Однако она опять заболела.

9

И тогда я насел на вторую, на другую, на прекрасную мою калмычку. Одел ее предварительно по ситуации в просторный розовый комплект «Дездемона» и говорю: «Помолимся на ночь».
А та дрожит. «В глаза мне! — говорю. — Смотреть в глаза! И чтоб как на духу».
И вот что в результате открылось. Вот что нарывно и надрывно вскрылось. У нее, оказывается, в их улусе есть троюродный брат, который как бы чисто брат, с которым она с самого детства, ну и т. д. Вместе детьми, мол, ели урюк и чурек, бегали на арык. И вот этот брат, как, впрочем, и весь их жуз, и весь народ, приехал недавно в Москву. И остановился на первое время в ее комнатушке. А жара — как в Бишкеке. И она, естественно, ходит дома налегке, в одной моей кровавой «Лукреции Борджиа». «Ну и?» — спрашиваю. «Ну и», — отвечает. Но тут я, правда, стал уже спокойней. Привычней как-то стал. То есть обошелся уже без рукоприкладства. Просто молча вышел. Однако — дверью за собой хлопнул еще как.

10

А тут как-то подступила весна без конца и без края. А я на бобах. Без двух на мизере. Мизерабль. И иду я как-то такой одинокий, позабытый-позаброшенный такой, такой в чебуречную уже ни ногой, такой глубоко и грустно задумавшись в районе Тимирязевской, — иду пообедать с водкой в «Му-Му». А меня сзади вежливо окликают приятным женским голосом. «Чего, — говорят, — не заходите? Давно вас не видно». А я выныриваю с трудом из мыслей о том, что хватит бы уже прекращать жить с головой в художественной литературе, что не доводит это до добра, что пора бы уже решительно возвратиться в белинско-чернышевскую черную действительность. Всплываю и недоумеваю. И куда ж это я так давно не захожу? И тупо пялюсь на совершенно незнакомую мне симпатичную шатенку. Или, может, брюнетку. «А вы, собственно, кто?» — спрашиваю. «А помните, — говорит, — а помните, вы еще покупали у меня красивое нижнее белье?» «Нет, — отвечаю, — не помню. Но тогда давайте по такому внезапному случаю пообедаем». «С радостью!» — говорит. И мы пошли.
«А я ведь, Лев Николаевич, была вашей слушательницей. Вашей примерной ученицей. Никогда не забуду, как поэтически вы нам рассказывали про двоеточие!» — говорит она после ста граммов и мяса по-французски. «Ах вон оно что, — думаю. — А она так себе, ничего. Ключица, — думаю, — довольно даже эротическая, а ниже — еще и нога». «А как вас, простите, — спрашиваю, — зовут? Я что-то как-то подзабыл». «А Софья Андреевна», — представляется. «А фамилия, случайно, не Берс?» — спрашиваю уже саркастически. «Ну да, Берс! Ах, какой вы памятливый», — говорит. И тут я понял, что пропал. Что папа-покойник, Николай Львович, прав. Что от судьбы не уйдешь.
 
11

Ну вот я и подошел к концу концов. К самой геенне огненной. Белье мы с ней сначала брали в ее магазинчике бесплатно на ночь и напрокат. А утром развешивали. Витринировали. Но напрокат оно сильно теряло в эротичности, а потом на нее (и на меня) ну никак не влияло, и мы стали обходиться совсем без белья. Как некие Адам и Ева. А потом выяснилось, что Софья Андреевна произошла от Андрея, а Андрей, по ее мнению, — первозванное еврейское имя. Андрей — еврей. И вот мы уже в Иерусалиме, в Святой земле, на чужбине, а я в мурмолке. И православная моя душа на этой их жаре усыхает. Не говоря о членах. Да и с сексом пошли проблемы. А водка здесь почти такая же, только вместо чебуреков — сплошная маца.

Дополнительная информация

Последнее изменение Четверг, 10 марта 2016 02:19

Оставить комментарий

Template Settings

Color

For each color, the params below will give default values
Blue Cyan Green Orange

Body

Background Color
Text Color

Background

Patterns for Layout Style: Boxed
Layout Style
Select menu
Google Font
Body Font-size
Body Font-family